Музыка как стихия: Шостакович и блокада

25 сентября Санкт-Петербургская филармония открывает новый концертный сезон. Его посвятили Дмитрию Шостаковичу — композитору, чьё имя много значит для города. Самый драматичный эпизод этой истории — исполнение Седьмой («Ленинградской») симфонии 9 августа 1942 года.

О тех событиях пианист, кандидат искусствоведения и лектор филармонии Надим Айдаров знает не только из книг. В оркестре Карла Элиасберга на ударных играл его дед — Жавдет Айдаров. Музыкант рассказал, как семейная история повлияла на его собственную судьбу.

Надим Айдаров признаёт: дед сыграл определяющую роль в том, что он стал музыкантом. В три с половиной года мальчику задали риторический вопрос — хочет ли он заниматься музыкой. Он ответил «да», и дед взялся за дело с энтузиазмом. Пригласил своего концертмейстера из Казанского музыкального училища, где преподавал дирижирование на отделении народных инструментов, и ежедневно занимался с внуком лично. Когда Надиму было 14 лет, деда не стало. Но до тех пор неукоснительно соблюдался ритуал: почти каждый день внук приезжал к нему, они занимались, а потом неизменно играли в четыре руки.

Переезд в Петербург тоже связан с дедом. В памяти Надима отпечатался образ Ленинграда, о котором тот рассказывал. После войны Жавдет Айдаров окончил дирижёрско-хоровое отделение Ленинградской консерватории, работал в разных городах Советского Союза, а затем вернулся на родину предков в Казань. Там многие годы преподавал в консерватории и музыкальном училище, руководил Ансамблем песни и танца. Надим приехал учиться в консерваторию из Казани и остался.

Из детских впечатлений вспоминаются яркие случаи. Однажды дед купался в арыке и распорол губу — это произвело на мальчика серьёзное впечатление. Был у него и шрам на руке. На вопрос о происхождении тот отвечал: «Иду я по Ленинграду и чувствую — что-то в руку попало. Оказывается, осколок во время артобстрела, мне потом швы наложили».

Памятны и совместные занятия музыкой — играли в четыре руки «Фингалову пещеру» Мендельсона или «Вальс-фантазию» Глинки по старинным нотам. У деда был катушечный магнитофон: интересно было наблюдать, как он его включал, заправлял, как трещали большие ручки при повороте. Затем бабушка, Зайнаб Хайруллина, первый директор Казанской студии телевидения, старейший музыковед Поволжья, поставленным дикторским голосом объявляла, что они будут играть. И они играли. Плёнки Надим позже оцифровал. Звук плывёт, но на них слышен его детский голос, голоса бабушки и деда — и всё это встаёт перед глазами.

Квартира в Казани на Театральной улице, где сейчас живёт мама, — тоже место воспоминаний. Несмотря на ремонт, она во многом сохранила атмосферу былого. Когда Надим подходит к окну и смотрит на улицу, вид изменился, но это тот же дом и та же улица. Вспоминается, что у деда висели портреты всех друзей и близких людей. Среди них был Анатолий Тольский — не помню отчества, только имя. Он руководил детским домом в Ташкенте, где дед вырос при живых родителях в 1920-е годы.

Жавдет Айдаров происходил из семьи мусульманских священнослужителей. Его дед — крупнейший религиозный деятель Поволжья Ишми ишан (Ишмухамет Динмухаметов, выдающийся татарский богослов и философ). Ишми ишана расстреляли в 1918 году, а его дочь и её супруг, имам соборной мечети в Перми, вынуждены были скрываться. Чтобы сохранить жизнь сыну, его отдали в детдом в Ташкенте — так было безопаснее. Анатолий Тольский занимался с ним, привил любовь к музыке. Изначально это были духовые инструменты. Дед рассказывал, например, как во время приезда Будённого в детдом играл кавалерийские сигналы — на горне, кажется, или на какой-то трубе.

На ударные Жавдет Караматулович переключился из-за травмы: он распорол губу, а для игры на духовых нужны здоровые губы — это как сломать руку начинающему скрипачу. Дед хотел заниматься музыкой дальше, поэтому перешёл на ударные. Играл в оркестре Ташкентского театра оперы и балета, затем в 1930-е годы работал в Киеве. В 1936 году приехал учиться в Ленинград.

В 1942-м ему было 23 года — самый юный в составе оркестра Ленинградского радиокомитета. Поначалу учиться было трудно: жить негде, спал на вокзале. На одном из первых уроков у Чулюкина (Александр Иванович Чулюкин, выдающийся российский музыкант-ударник, педагог, изобретатель) начал засыпать. Тот спросил — мол, ты что, выпил? Почему в таком состоянии на занятии? Дед рассказал, что и как, и Чулюкин нашёл ему общежитие. Это была специальная общая квартира, где жили студенты, а в соседней комнате жил Георгий Свиридов, начинающий тогда композитор, к которому часто заходил его учитель Дмитрий Шостакович. Всё связано.

Из писем Жавдета Айдарова к матери в Ташкент.

11 февраля 1942 г. «Сегодня у нас радостный день, почти праздник: сегодня прибавили хлеба двести граммов итого мы теперь получаем шестьсот грамм. Я просто хотел поделиться моей радостью с тобой. Сегодня позавтракал с двухстами граммами хлеба, набил полный рот хлеба и ощущал, что я ем хлеб. <…> В Ленинграде жизнь налаживается, к первому марта, думаю, что Ленинград будут обеспечивать продовольствием вполне нормально».

15 мая 1942 г. «Я пока жив и здоров, но в эти дни чувствую некоторую усталость, особенно устают ноги, наверное, следствие нехватки жиров. Но ничего, скорее бы кончилась война; тогда я бы приехал к тебе и мы вместе копали огород и сажали овощи, в общем, наготовили бы столько продовольствия на зиму, что нам бы хватило до следующего урожая овощей. Купили бы рису, круп разных. Ты бы варила плов. О, как хочется попробовать плов, разные каши, я бы работал, в общем, голодные не сидели. Но, кажется, я размечтался о дальнейшей жизни, надо выйти из войны живым и невредимым, тогда все остальное будет».

С Элиасбергом Жавдет Айдаров познакомился ещё до войны. Студенты часто работают в оркестрах во время учёбы, вот и дед работал в оркестре Кировского, ныне Мариинского театра, играл в сводных оркестрах и поэтому знал Карла Ильича. Потом началась война. Дед тогда жил на Фонтанке, дом 47, квартира 47 — этот адрес указан в его красноармейской книжке. Он ждал отправки на фронт, но по каким-то причинам этого не случилось. Работал экспедитором, разбирал завалы после обстрелов и бомбардировок, дежурил на крышах, чудом пережил первую блокадную зиму. А в начале лета 1942 года Элиасберг стал искать музыкантов для исполнения Седьмой симфонии — надо было пополнять состав оркестра.

Сейчас исполнение Шостаковича в блокадном Ленинграде воспринимается как историческое событие — и, безусловно, так оно и есть. Но музыканты, когда репетировали, так к этому не относились. Это был просто жизненный фон. Оркестр исполнял много другой музыки: звучали и Бетховен, и Чайковский, проходили премьеры в Большом зале филармонии. Они просто смотрели на это так, что музыка сложна для исполнения.

Редко кто имеет такое качество в душе, чтобы, находясь в каком-то процессе, сразу понимать его историческую значимость. А сам факт существования оркестра и его работы уже имел такую значимость. В этой теме сложно долго находиться. Пятнадцать лет назад Надим начал разбирать семейный архив и понял это. В истории семьи всё-таки очень много трагедий, много тяжёлого.

Из воспоминаний Ж. К. Айдарова:

«Было очень голодно, холодно. Люди обессилены. Почти все музыканты жили в здании радиокомитета на казарменном положении. Все мы были солдатами МПВО. Во время налетов авиации дежурили на крышах и тушили зажигательные бомбы. Репетировать подряд 3–4 часа не было сил. Губы у духовиков, руки у музыкантов плохо подчинялись музыке. Репетировали в 3 приема понемногу. Но К. И. Элиасберг — дирижёр требовательный, строгий, хотя сам тоже обессиленный, похожий на вопросительный знак — умел добиваться чистого звучания и верного интонирования».

Приехав в Петербург учиться, Надим не сразу пришёл в Дом радио, чтобы посмотреть на место тех знаменитых репетиций. Больше притягивала филармония. Но бывать там приходилось. Однажды его пригласила Лариса Мефодиевна Волкова — записаться для её программы «Незабываемые концерты». Он должен был сказать слово о знаменитом дирижёре Евгении Мравинском. После записи он поднялся на последний этаж Дома радио, который в войну перестроили под каморки для работников. Шёл и думал: «Надо же, мой дед ходил по этим старинным полам».

Из воспоминаний Ж. К. Айдарова:

«Это было 9 августа 1942 г., в 19 часов. Осажденный Ленинград. Поразительная тишина. (Перед этим наши артиллеристы огнем подавили вражеские батареи, выполняя приказ „80 минут тишины“). Зал был переполнен. Много было военных, рабочих, много интеллигенции. Были на концерте известные писатели Николай Тихонов, Ольга Берггольц, Всеволод Вишневский и другие. Вот на эстраду выходят музыканты, кто в гимнастерках, кто в кителях, кто в ватниках. Музыканты одеты, кто во что. Последним выходит наш строгий, требовательный, удивительно обаятельный Карл Ильич. Он очень высокий, худой, и от голода, кажется, он согнулся как вопросительный знак. Он поднял руки. Дирижерская палочка трясется от волнения. Я исполнял на ударных инструментах тему нашествия врага и, наверно, с ожесточенным чувством ненависти к фашизму. Оркестр играл вдохновенно. Симфония окончена. В зале воцаряется небывалая тишина. Дирижер Элиасберг стоит не двигаясь. И вдруг буря аплодисментов».

Последний раз Надим был в Доме радио как слушатель — звучал «Хорошо темперированный клавир» Баха. Часть прелюдий и фуг исполнялась на хаммерклавире эпохи Бетховена, часть на клавесине, часть на органе и на рояле. Очень хорошая современная идея. Сейчас Дом радио на реставрации — когда он вновь откроется как резиденция коллектива Курентзиса, это будет очень интересное место.

Помимо музыки, Жавдет Караматулович научил главному: в своей профессии он был очень честным человеком и отдавал ей всего себя, жил этим. Это самый важный завет для Надима: если занимаешься музыкой или творчеством, полностью отдаваться этому процессу. Дед был очень увлекающимся человеком: музыка вошла в его жизнь, как стихия.