Сказочные архетипы в экзистенциальной драме «Ветер»

В прокат вышел фильм «Ветер», который завоевал четыре награды «Ника», включая победу в номинации «Лучший фильм». Режиссёр Сергей Члиянц снял картину по одноимённому сценарию Петра Луцика и Алексея Саморядова, написанному в 1993 году. В центре сюжета — трагическая одиссея рыбака Ивана, который отправляется добывать пропитание для любимой жены.

Действие разворачивается в условном притчевом пространстве: в нём угадываются российские реалии (упоминается далёкая Москва), однако это скорее умозрительная вселенная, где время и место намеренно размыты. Такой хронотоп характерен для экранизаций Луцика и Саморядова — достаточно вспомнить «Окраину» самого Луцика или «Дикое поле» Михаила Калатозишвили. Все три фильма можно рассматривать как трилогию о выживании отчаянного героя в безжалостных обстоятельствах.

Сценарии Луцика и Саморядова отличаются кажущейся незатейливостью, но на деле многослойны. Персонажи изъясняются странноватым афористичным языком, напоминающим прозу Андрея Платонова (его портрет мелькает в кадре). Эти тексты допускают множество толкований — даже без экранизаций они обладают самостоятельной литературной ценностью, а приключения простых мужиков таят глубинные смыслы.

Главный герой Иван Морозов (Даниил Феофанов) похож на сказочного Иванушку-лежебоку. Он рассказывает своему попутчику Сережке Волкову (Олег Васильков): «Один раз четверо суток спал. Жена к матери уехала. Больше бы проспал, да жена разбудила, вернулась уже». Иван мог бы спать и дальше, но жена Катя (Серафима Гощанская) застаёт его вопросом: «Слышь, Иван, как жить дальше будем?» — в доме нет ни хлеба, ни денег. Отправившись на рыбалку, он щедро обещает принести и новое платье, на что Катя скептически отвечает: «Ладно врать! Хоть еды принеси, и то ладно».

Литературоведы отмечают закономерность в мире Луцика и Саморядова: чем больше подвигов совершает герой, тем меньше в нём остаётся человеческого — моральные ориентиры расшатываются. Иван не чужд жалости даже к пойманному осетру, но его нравственная эволюция завершается богоборческим монологом перед иконой: «Я и убил, и убит буду. У меня кровь есть, меня резать можно, я кричать буду, а ты что? Меня и слышно, и видно, я ни от беды, ни от войны не укрыт, а ты где укрылся и наказываешь? Выходи!»

Этот диалог перекликается с беседами героев фильма «По прямой» — дебютной режиссёрской работы Члиянца (1992 год, по мотивам «Зоны» Сергея Довлатова). Уже там проявился талант автора в показе мужских взаимодействий. В «Ветре» эта способность раскрыта в полную силу, хотя гротескно-ироничный тон, присущий «Окраине» Петра Луцика, здесь приглушён.

Значительную часть обаяния «Ветра» составляют диалоги Ивана и Сережки: активность Волкова оттеняет флегматичную невозмутимость засыпающего на ходу попутчика. Их беседы у костра образуют моральный стержень фильма. Например, на вопрос, хорошо ли убивать людей, Иван прямодушно отвечает: «Да мне что, убивай не убивай, мне об жене сперва подумать надо». Постоянное присутствие Кати в мыслях героя усиливается за счёт флешбэков, которыми режиссёр разбил сцену расставания — они перемежают эпизоды охоты на сусликов и ловли гигантского сома (один из самых эффектных экшен-эпизодов).

В сценарии ветер напоминает о себе постоянно: гонит рябь по воде, облака по небу, колючки по степи, шевелит сухой бурьян. Оператор Данила Горюнков тщательно воссоздал эти образы. Однако у Члиянца самые сильные порывы ветра смонтированы с разговорами Ивана и Кати. Возникает ассоциация, что женщина — и есть тот самый ветер, что гонит героя из дома, требует активности, которая самому Ивану не нужна.

Женщина как источник мужских проблем — сквозной мотив Луцика и Саморядова. В сценарии «Ветра» кульминацией становится символическая сцена: вернувшийся с трофейным красным платьем Иван прицепляет его к остроге, словно победный флаг. Члиянц, при всём педантичном следовании первоисточнику, этот эпизод не включил в фильм.

Тем не менее женственность одерживает победу в финальных титрах. Звучит сентиментальная бардовская песня Таис Логвиненко: «рыжий ветер пасет белогривые ковыли», а игра слов «Но у Бога все живы / Живы у Бога» примирительно смягчает богоборческий пафос сценаристов.