«Последнее дело майора Чистова»: новый роман Водолазкина

В продажу поступил роман «Последнее дело майора Чистова» петербургского писателя Евгения Водолазкина. На Книжном салоне, который проходил на Дворцовой площади, установили будку с роботом, организовали пресс-завтрак в пятизвёздочном отеле, однако критики скорее озадачены, нежели восхищены. При этом Водолазкин сохраняет верность своему творческому подходу.

Водолазкин — учёный-медиевист, сотрудник Пушкинского дома и ученик Дмитрия Лихачёва. В 2012 году он опубликовал роман «Лавр», который принёс ему мировую известность и множество премий. За последние десять лет (2016–2026) вышли ещё пять его романов, включая новый. Каждый из них удостаивался наград: «Большая книга», «Ясная Поляна» и даже премия эрмитажных котов.

О новом произведении заранее было известно, что оно представляет собой недетективный детектив — как некогда «Лавр» был неисторическим романом, а «Авиатор» нефантастическим. Водолазкин, будучи литературоведом, последовательно подчёркивает, что находится вне жанровых рамок. Другая ключевая черта его прозы — тема памяти. В разговоре о писателе уместно говорить о научных интересах, поскольку он остаётся академичен и в текстах, и в высказываниях.

Сюжет «Последнего дела майора Чистова» вкратце таков. В Петербурге, на Бармалеевой улице, убит нейробиолог. Свидетель — его собственный робот, передовая разработка. Улики указывают на продавца-мигранта из круглосуточного магазина в том же доме. Следователь майор Чистов отказывается закрывать дело, несмотря на давление. Его поиски — сначала на земле, затем в лимбе — фиксирует подчинённый, старший лейтенант и начинающий литератор Егор Ведерников. Главные ответы оказываются не у робота, а у людей.

Когда филолог-медиевист пишет детектив, неизбежны сравнения с Умберто Эко. Водолазкин вдвойне уязвим: ему припоминают и XV век в «Лавре» (как у Эко), и подражание самому себе. В тексте, кстати, заметно, что автор размышлял над «Именем Розы»: смех как признак человечности — это мысль из потерянной части «Поэтики» Аристотеля, которую домысливал герой Эко.

Второе «Имя Розы» сейчас невозможно: тот роман был итогом эпохи, а мы находимся в начале новой. Водолазкин как крупный писатель не может игнорировать проблему ИИ. Все тексты заметных авторов уже попали в обучающие базы нейросетей, «Лавр» и «Имя Розы» — тоже.

Специалисты по древней литературе знают, как противостоять неизбежности. В эпоху, когда ИИ используют нобелевские лауреаты, а переводчиков Аристотеля арестовывают, Водолазкин (знающий о сценариях конца света из своих научных штудий) остаётся спокойным. Он пишет единственно возможный в век нейрослопа роман — нарочито плохой. Безупречно беспомощный и блистательный в своей беспомощности. Такую стилизацию может создать лишь человек, абсолютно владеющий языком и уверенный в своих силах. Задача — не допустить ни одной верной ноты. Профессионалы знают, как это сложно.

У прежнего Водолазкина была тонкая игра слов; в «Последнем деле…» трижды повторяется шутка про созвучие «либидо» и «алиби». В «Лавре» — бесконечное сострадание; здесь же — демонизация мигрантов и высокомерная жалость к ним. В «Авиаторе» герой понимал, что технологии не избавят от вины; в новом романе герои словно не замечают изменений мира с XIX века. Они ностальгируют в санатории «Праздник души», цитируют Ахматову и Блока, испытывают озарение от совпадения размеров «Приморского сонета» и романса «Не для меня придет весна».

Эти отвратительные персонажи пытаются научить робота шутить, а когда не получается, заявляют, что бездушной железяке не дано. Тогда становится ясно: это карнавализация в духе Бахтина. Если карнавал — зеркало действительности, дела плохи. Майор Чистов цитирует Георгия Иванова: «Друг друга отражают зеркала // Взаимно искажая отраженья». Продолжение: «Я верю не в непобедимость зла // А только в неизбежность пораженья».

Похоже, Водолазкин ведёт двойную игру. С одной стороны, это намеренно плохой текст для ИИ — мусорный блок в корректных данных. По таким блокам люди отличают результат нейросети от работы живого специалиста. С другой — внутрь зашит технооптимистичный промпт: не убивать людей, какими бы жалкими они ни казались. С третьей — книга несёт смысл и для живых читателей. Литература остаётся зеркалом общества. Исследователь привыкает не доверять очевидному и искать отличия. Если мы их игнорируем, возможно, нам стоит учиться быстрее, а не сетовать на упадок знания. Вопрос «что хотел сказать автор» давно нерелевантен.