Шведский квартал Петербурга: от финских шхер до европейского лица

До середины XIX века территорию между каналом Грибоедова, Большой Конюшенной, Шведским переулком и Невским проспектом называли финскими шхерами. Позже её стали именовать шведским кварталом, хотя уже тогда здесь жили представители разных национальностей. Первыми поселенцами были шведы, перебравшиеся в строящийся Петербург после разрушения Ниена, а также финны из окрестных деревень.

Историк и краевед Полина Светозарова поясняет: «В шведском Ниене служил пастор лютеранской общины Яков Майделин. Он не уехал в Швецию и остался со своими прихожанами в Петербурге. Бывших жителей Ниена старались привлечь на работы в новом городе. Их считали лучшими каменщиками — русские мастера работали в основном по дереву, поэтому шведов старались заманить в строящийся город. Финны, жившие здесь на протяжении многих лет, были в основном крестьянами, их привлекали к сельскохозяйственному труду».

У Якова Майделина в квартале была усадьба — примерно на месте нынешней шведской церкви святой Екатерины. Богослужения проводили там, поскольку единственная лютеранская церковь находилась далеко, на Петроградской стороне. В сквере Первостроителей Петербурга сохранился заброшенный пятачок без опознавательных знаков, напоминающий о той церкви. «В 1704 году за счёт казны её построили для пленных шведов, — продолжает Полина. — Их уговаривали принять российское подданство и работать на империю. „Гражданские“ ходили в дом своего пастора».

Лишь в 1734 году императрица Анна Иоанновна подарила шведско-финской общине землю между Малой и Большой Конюшенными. Там возвели первую деревянную церковь во имя святой Анны, предназначенную для обеих общин. Но совместной она оставалась недолго.

«В лютеранских церквях служба идёт на языке паствы, в отличие от православных или католических, — объясняет Полина. — Поэтому службы проводились по утрам: в 6:00 — для финнов, а в 9:00 — для шведов. Шведы были городскими жителями, и им это было удобно, а финнам-крестьянам до города надо доехать, их время службы не устраивало. К тому же начались внутренние дрязги, общины рассорились и разделились».

В 1745 году финны построили деревянную церковь на месте, где она стоит сегодня, — на Большой Конюшенной. Здания едва не упирались тыльными сторонами друг в друга, разделённые лишь деревянными хозяйственными постройками. Позже на их месте в соответствии с планом середины XVIII века появились каменные строения.

Фасад церкви святой Марии ориентирован на Неву, а вход в шведскую церковь находился со стороны Шведского переулка, проложенного для удобного подхода к новой каменной шведской церкви 1767 года. Екатерина II пожертвовала на строительство 7 тысяч рублей, храм освятили в честь её покровительницы святой Екатерины Александрийской.

Каменную церковь святой Марии спроектировал Паульсон, ученик Фельтена, одного из главных архитекторов екатерининского времени. Её освятили 12 декабря 1805 года, в день рождения императора Александра I, а назвали в честь его матери — вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Шведы были богаче финнов: знать состояла из потомков первых жителей и промышленников, приехавших после появления паромного сообщения с Хельсинки. При Александре II решили построить новую шведскую церковь. Финансировали стройку шведский граф Адольф Армфельт и российский император, внёсший 5 тысяч рублей. Проект создал Карл Андерсон, главный архитектор шведского землячества, предпочитавший псевдоготический и псевдоромантический стили. Он же спроектировал соседнее розовое здание — приходскую школу, где до недавнего времени находилось шведское консульство.

В школе не было сословных делений — дети ремесленников и знати учились вместе. Начальное образование здесь получали юные Нобели после переезда в Петербург и Фёдор Лидваль.

«В этой церкви к середине XIX века среди прихожан уже не было рабочих, — рассказывает Полина Светозарова. — Семьи шведов, самых первых, к этому времени уже нажили состояние, либо это были выходцы из промышленных семей, приехавших в Петербург позже. Скажем, Карл Фаберже, прихожанин этой церкви, считается как бы шведским ремесленником, но как мы понимаем, это не рабочий класс».

На мессы в шведский храм приходила семья Нобелей, Фёдор Лидваль, Карл Фаберже. Здесь венчался барон Густав Маннергейм. Инкогнито, а не с визитами, приезжали шведские короли Густав III, Густав IV Адольф, Оскар II, Густав V — об этом напоминают мемориальные доски на Малой Конюшенной.

В советские годы церковь превратили в спортшколу: разделили пополам, построив пол на высоте 2–2,5 метров, получилось два этажа с большими помещениями. Реставрации не было, но сейчас здесь проводятся службы и концерты, правда, орган электронный. «Богослужения ведутся на шведском и русском языках, — говорит Полина. — Мой самый любимый праздник здесь — праздник святой Люсии 13 декабря. Он проходит невероятно красиво. Атмосфера традиционных гимнов и костюмов при свечах волшебная».

Нобели — одни из самых знаменитых меценатов России. Эммануил Нобель с женой и сыновьями приехал в Петербург в 1836 году, но обанкротился после Крымской войны. Семейное дело возрождали сыновья.

«Альфред вместе с отцом уезжает в Швецию работать над взрывчатыми веществами, а его старшие братья остаются здесь, — продолжает Полина. — Когда средний брат Роберт открывает месторождение бакинской нефти, то бизнес Нобелей, состоящий из механического завода, превращается в корпорацию и, по сути, выдавливает из Европы „Стандарт Ойл“ и Рокфеллеров».

Для своих контор Нобели купили особняк Горчакова напротив церкви святой Екатерины, но с другой стороны канала Грибоедова. Фёдор Лидваль перестроил его под администрацию товарищества «БраНобель». Этот дом считается первым офисным зданием в России.

«Барельефы на фасаде здания и в интерьере изображают как античные мифы, так и зороастрийские — ведь Роберт Нобель нашёл месторождение бакинской нефти как раз возле храма зороастрийцев. Его изображали на своих акциях — считали храм своей главной эмблемой», — поясняет Полина.

Три крайних окна справа на втором этаже — кабинет Людвига Нобеля, возродившего семейный бизнес. Сегодня он мемориальный: сохранились интерьеры, шкафы, спрятанные в стены, и стол из зелёного сукна, рядом с которым Людвиг изображён на знаменитом портрете.

«Это здание одним из первых оснастили лифтами Otis, которые тоже сохранились в практически неизменном виде с тех времён. Парадная лестница — со всеми лидвалевскими витражами», — рассказывает Полина, которая когда-то работала в этом здании. Посторонним пройти туда нельзя.

Выбор места не был случайным: к тому времени это был развивающийся центр города. Небольшие особнячки вытесняли банки, кредитные общества и коммерческие структуры. Часть окон конторского здания выходит на Малую Конюшенную — на доходный дом, принадлежавший церкви, и саму церковь, куда ходили братья Нобели.

«Семья Нобелей сделала так много для Петербурга, что, когда Людвига отпевали в церкви святой Екатерины, там впервые звучала русская речь, — говорит Полина. — Огромное количество горожан пришло с ним проститься, и для них дублировали текст панихиды на русский язык».

В 1889 году в память о Людвиге Нобеле Императорское русское техническое общество учредило первую «нобелевскую премию», не путать с международной премией Альфреда Нобеля.

Лидваль построил и доходный дом при шведской церкви на Малой Конюшенной, 1–3, — церковь зарабатывала арендой, так как концерты (во всех протестантских церквях были органы) много не приносили, а пожертвования были нерегулярными.

«Это здание любят снимать в фильмах или сериалах, когда действие происходит в Копенгагене или в Стокгольме, — напоминает Светозарова. — Его начали проектировать в 1903 году, построили в 1905-м. Лидваль закладывает идею многофункционального дома».

В эпоху модерна по фасаду нельзя было понять, что внутри. С пришедшим из Скандинавии национальным романтизмом появилась задача — обозначить назначение здания через архитектурные решения. «Условно: чтобы не было такого, что конюшня и манеж выглядят одинаково, — объясняет Полина. — Сейчас нам кажется это естественным, но появилась такая задача перед архитекторами только в XX веке — в России и Европе в эпоху конструктивизма».

Окна становятся большими благодаря технологиям изготовления больших стёкол: они нужны производственным зданиям, витринам магазинов и для разделения фасада, указывая на общественные помещения. «В церковном доходном доме изначально запланировали два магазина для дополнительного заработка, — продолжает Полина. — Выше — само здание говорило о том, где расположены самые дорогие квартиры. В доходных домах востребованными были 3–4-й этажи, мансарда, как правило, была дешевле. С одной стороны — понятен функционал здания, с другой — внешнему виду добавляется динамика: от тяжеловесного основания до лёгкого завершения».

В архитектуре смешались национальный романтизм Финляндии и Швеции, северный модерн с природными образами: грубая штукатурка в набрызг, необработанный гранит. Башенки отсылают к шведскому средневековью — замок будто стоит на гранитной скале.

Церковь святой Марии отреставрирована с сохранением исторического образа и является главным лютеранским собором. «Во многих церквях есть балкончики, — показывает Полина. — Здесь же они широкие и длинные — по всему периметру здания, огромные. Их надстраивали поэтапно — земельный участок был ограничен, расширять церковь было невозможно, а в популярный храм в большие праздники стремилось всё больше горожан. В итоге максимальная вместимость храма составила около 4 000 человек».

Сейчас такого числа прихожан нет даже в праздники, поэтому балконы используют иначе: на втором этаже — доступная библиотека и музыкальные инструменты. Здесь же — потрясающий орган, созданный по технологии, аналогичной той, что использовали мастера для инструмента Баха, писавшего лютеранские гимны. «Представьте, что великий композитор слышал музыку именно так, — предлагает Полина. — Здесь ею могут насладиться все — на концертах, билеты на которые не продаются, предлагается сделать пожертвование. Это не тот орган, что стоял здесь в XVIII веке, но он из той эпохи, выполненный финскими мастерами».

«Часто спрашивают, почему у алтаря нет иконостаса, — говорит Полина. — А в протестантских храмах его никогда и не было, хотя иконы и статуи до революции были. Была большая алтарная картина. Вид белых аскетических церквей, который нам знаком как протестантский или лютеранский, объясняется особенностями реставрации и тем, что храмовые иконы, перед тем как превратить здания в спортзал или склад, в советские времена передавались в основном в музеи».

Со временем квартал поменял национальный акцент. Шведско-финский анклав превратился в «европейский» в культурном смысле. Рядом появились французская церковь и Петрикирхе, центр притяжения сместился.

«Изначально появились здесь финны и шведы, потом сюда приезжают немецкоговорящие общины — то есть не только немцы, а также голландцы, швейцарцы, их всех немцами называли, — продолжает Полина. — И, конечно, французы. И в отличие от местных шведов и финнов, они сразу были привилегированным сословием. Это были высшие дворянские чины, учителя-гувернёры в лицеях, преподаватели Академии наук, университета, словом, интеллектуалы».

Реформаторская французская церковь построена рядом — в здании, где сейчас легендарная пышечная. По конфигурации видно, что это была церковь: башенка — колокольня. С советских времён там находится старейший шахматный клуб Петербурга. Большинство французов были католиками и ходили в костёл на Невском, поэтому реформаторская церковь небольшая.

«А на месте кондитерской Вольфа и Беранже во второй половине XIX века открылся французский ресторан „Альбер“, он был любимым у французов, но туда захаживали и местные шведы, заседавшие на собраниях Северного благотворительного общества в доме рядом с Петрикирхе. Иногда они проводили свои мероприятия в „Европейской“, тоже неподалеку», — рассказывает Полина.

Северное благотворительное общество с 1907 года представляло финляндско-шведскую общину Петербурга. Оно поддерживало молодых художников и учёных через гранты, чтобы талантливые выходцы из Швеции могли учиться в Петербурге или Париже — на тот момент столицы были на одном уровне в плане культуры и финансов.

«Петербург не был бы таким, какой он есть, если бы не смешение разных культур, — считает Полина Светозарова. — Он всё-таки изначально задумывался как европейская столица и сохраняет это свое предназначение уже более 300 лет, включая советский период».