Живопись и театр Владимира Дмитриева в Шереметевском

В Полярном флигеле Шереметевского дворца открылась выставка театрального художника Владимира Дмитриева. Проект подготовлен Музеем театрального и музыкального искусства в рамках фестиваля «Дягилев P.S.».
21 ноября, 2026, 12:40
3
Источник:
Дарья Драй / FONTANKA.RU
Театральный художник Владимир Дмитриев ушёл из жизни в 1948 году. Фильм Геннадия Шпаликова «Долгая счастливая жизнь» появился в 1966-м, а одноимённый альбом «Гражданской обороны» — в 2004-м. Кураторы выставки в Полярном флигеле Шереметевского дворца, соединив эти культурные пласты, дали проекту о Дмитриеве такое название. Картина Шпаликова чёрно-белая, тогда как живопись Дмитриева подчёркнуто цветная.
Дмитриев учился у Петрова-Водкина и часто работал в манере наставника, однако его произведения отличаются от работ Кузьмы Сергеевича так же, как Дега от Моне. Оба считаются импрессионистами, оба — «мастерами момента», но один передаёт солнце, лёгкий ветер и раскованную натуру, а другой — искусственный свет, неестественно зелёную кожу и безжалостную постановочность. Петров-Водкин излучает жизненный жар, как впечатливший его Везувий, Дмитриев же сомневается, его цвета порой откровенно нервические. Вместо солнца — театральные софиты. Удивительно, сколько разного содержания можно вложить в столь близкие манеры.
Экспозиция в Шереметевском (куратор — Ирина Климовицкая, художник — Юрий Сучков) открывается хрониками: театральной и жизненной. События описаны лаконично, но воображению есть где разгуляться: 1919 год — роман с балериной Ольгой Спесивцевой, 1923-й — с балериной Верой Костровицкой. Балет занимает много места и в живописи Дмитриева — опять же, как у Дега. В 1922 году художник окончил Академию художеств (класс Петрова-Водкина во ВХУТЕМАСе), его дипломной работой стала «Московская Мадонна». От живописи он перешёл к театральному искусству, выпустил с Мейерхольдом спектакль «Зори» (1920), правда, затем их пути разошлись.
Работы Дмитриева экспонируются на натуральном холщовом фоне, без «дорогих-богатых» декораций. Лишь иногда холст перекрывают три цвета Петрова-Водкина — жёлтый, красный и синий. Кураторский текст помещает героя в миф Серебряного века, к Пьеро и Арлекину, Незнакомке и Неизвестному; здесь же приведены цитаты из записок самого Дмитриева — он прекрасно владел словом. В первом зале посетители узнают, что мать-актриса приучила сына считать стакан молока с куском белого хлеба волшебным напитком, а отец — инженер и технический директор Путиловского завода — привил ему любовь к вокзалам и поездам. Оба были не чужими в артистических кругах, и Дмитриев с детства оказался в опасной близости к неверному пламени Серебряного века.
В первом зале также представлены маски комедии дель арте (эскиз костюма Арлекина к программе артистического кабаре «Привал комедиантов» работы Бориса Григорьева, 1916) и, конечно, живопись на тему сцены («У театра», 1920-е, «Цирк», первая половина 1920-х). Здесь заметно внешнее сходство с Петровым-Водкиным и внутренняя перпендикулярность ему; Дмитриев эксцентричен — не зря из центра зала смотрит автопортрет художника в образе Пьеро с маской Арлекина (1916-17), будто подглядывая, сильно ли ему удалось впечатлить зрителя. У Пьеро розовые волосы, бледное лицо, вопрошающе поднятая левая бровь и яркие губы. Есть и другой автопортрет этого периода, более выдержанный в стиле Петрова-Водкина, однако с тем же вопросительно-подсматривающим выражением лица.
Рядом — письмо, которое 19-летний художник написал в декабре 1919 года балерине Ольге Спесивцевой. Многословное, восторженное, сбивчивое и серьёзное («прошли три года величайших страданий и радостей»… «Сейчас передо мною куча моих записок за несколько лет. Я читаю и что же? Везде, во всяких мелочах я вспоминаю Вас — в призме Вашего влияния преломляются все мои поступки, чувства, решения»), оно выдаёт юношескую требовательность («Ради Христа, отвечайте что-нибудь! Прощайте, Гений! Молю Бога и Богородицу (это её изображает картина, о которой я Вам пишу, как о любимейшем создании), чтобы дали Они мне увидеть Вас и рассказать Вам повесть о себе»).
Подобная впечатлительность хороша для поэзии (в письме Дмитриев цитирует Блока), но не для людей с тонкой душой и не когда на дворе «век-волкодав». Артистический круг, игристо кипевший на заре карьеры Дмитриева, редел. Одна из центральных работ выставки — «Групповой портрет» Татьяны Глебовой (1930-е). Его акцентно показывают на ярком жёлтом фоне; художница будто собрала коллаж из героев эпохи и своей жизни, при этом каждый изображён в манере, отражающей его внутреннюю суть или (например, в случае с Павлом Филоновым) метод. У органиста, музыковеда, профессора и друга Глебовой Исая Браудо два лица: одно смотрит на зрителей, другое — на изображённую здесь же на сливочно-солнечном фоне художницу с палитрой.
Глебова показала Дмитриева изломано-танцующим, будто иллюстрирующим мейерхольдову биомеханику, подвижным и большеруким. Эта постоянная внутренняя подвижность есть и в станковой живописи (некоторые картины Дмитриева вовсе не несут следов влияния Петрова-Водкина), и в театральных эскизах, в контрастах цветов или, напротив, в затягивающей бархатной тьме.
В левом верхнем углу изображена первая жена Дмитриева Елизавета (Вета) Долуханова. Её профиль Глебова будто взяла с греческой вазы: литературовед и сокурсница Лидии Гинзбург (та писала о ней, что она «максимально словесный человек»: «Такие словесные люди, как Шкловский и Вета, выразительны сплошь»), она была ленинградской красавицей, музой Юрия Тынянова и хозяйкой литературного салона в 1920-е–30-е годы. С Дмитриевым они поженились в 1929 году. В музее отмечают, что она, вероятно, не раз отказывалась сотрудничать с НКВД. В 1938 году её арестовали, она умерла в тюрьме. На выставке есть ещё один её портрет работы неизвестного художника — с него смотрит красивая темноволосая женщина с изящно безмятежным овалом лица.
Вторым браком Дмитриев был женат на актрисе Марине Пастуховой. Её портреты — женщины с выразительными глазами — также можно найти на выставке.
Дмитриев писал о своей тревоге; в одном из залов есть цитата: «Я провёл лучшие годы своей жизни в вечном ледяном страхе. Бывало, бросал работу, садился на любой поезд и ехал куда глаза глядят, потом пересаживался и ехал в другом направлении, петлял, задыхаясь от страха».
Всеволода Мейерхольда художник показал в пронзительной работе «Мейерхольд, уходящий в ночь» (1939) — к тому моменту режиссёра уже арестовали. Сам Дмитриев дважды стал лауреатом Сталинской премии при жизни, и ещё две получил посмертно. Однако знаменитая статья 1936 года «Сумбур вместо музыки» об опере «Леди Макбет Мценского уезда» громила не только Шостаковича — художником той постановки был Дмитриев. Кураторы выставки выделяют цитату: «Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо». Аналогичная «негативная рецензия» касалась балета «Светлый ручей» (музыка также Шостаковича, текст озаглавлен «Балетная фальшь»).
В декорациях Дмитриева часто ощутимо что-то зловещее, как скрежет по стеклу — неважно, это эскизы к «Дворянскому гнезду» (1941), «Дяде Ване» (1947), опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (1946-48) или «Пиковой даме» (1944). Малиновый цвет у Дмитриева — что в станковой живописи, что в театральных вещах — кажется, предчувствует своеобычный экспрессионизм Виктора Попкова. В эскизе мизансцены к той самой «Леди Макбет» 1934 года Катерина Измайлова возлежит, как гойевская Маха, только бесстыже (или просто устало) раскинув ноги, в алом платье и русском платке, на малиновом фоне, который будто пульсирует орнаментом. Понятно, что ужаснуло критиков — в этой Катерине есть нутряное безразличие, которое накатывает после безбрежного беспокойства.
Отголосок страхов, настигших художника, можно почувствовать и в финальном зале: посетитель будто оказывается на вокзале, и по стеклу, за которым прибывают и отправляются поезда, бегут архивные фото. Можно сесть на скамью, вроде тех, что раньше встречались в залах ожидания, и смотреть под паровозные звуки.
Фильм Геннадия Шпаликова тоже про постоянное движение, про встречу в движении и одностороннее расставание — отъезд героя. Он говорит классическое «Мне позвонить надо» и исчезает из жизни женщины, с которой собирался жить долго и счастливо, и её дочери. В противовес названию, их история оказалась краткой и без какого-либо — не то что счастливого — финала. В названии выставки в Полярном флигеле указаны годы жизни художника, так что слова «долгая и счастливая» не стоит воспринимать буквально.
Выставка продлится до 6 апреля 2027 года.
Читайте также