Поэт Александр Кушнер: 90 лет со дня рождения

Александру Семеновичу Кушнеру 14 сентября исполняется 90 лет. Этот ленинградский и петербургский поэт, а также литературовед, давно вошёл в школьную программу — в первую очередь благодаря строкам «времена не выбирают, // в них живут и умирают». Но его биография не сводится к одному стихотворению.

Кушнер дружил с Иосифом Бродским, был знаком с Анной Ахматовой. Преподавал русский язык и литературу в школе, а затем более полувека посвятил литературному мастерству. Он воспитал несколько поколений крупных поэтов, участвовал в издании толстых литературных журналов. Однако за перечислением наград и регалий легко потерять самого человека.

Если отложить биографические справки и открыть любой из более чем пятидесяти его сборников, можно увидеть разные грани. Бродский когда-то сказал: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». С тех пор многое изменилось, но оценка остаётся показательной.

Менялся и родной город поэта — Ленинград, Петербург — в его текстах. Кушнер не из тех, кто замечает только «открыточные» виды или привязывает классиков к каждой водосточной трубе. Ещё до рождения многих нынешних читателей он ездил на электричке мимо станции «Воздухоплавательный парк», смотрел в окно. В стихотворении читаем: «В начале пригородной ветки // Обрыв платформы под овраг // И там на проволочной сетке: // „Воздухоплавательный парк“».

Всё просто, плавно и естественно. Позже появятся отдалённые фанфары авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие и не нарушают вечернего покоя. Такие стихи сложно разбирать: стиль намеренно незаметен, работа с языком скрыта, как потайные швы на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит как крыло от самолёта.

Чем дальше читаешь, тем очевиднее огромная культурная база, на которой держится этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в текстах Кушнера поддерживает поэта, не перебивая. Цитаты возникают не ради блеска — просто автор чувствует себя частью истории русской поэзии и петербургского текста. Он не претендует на вхождение в историю, а плавает в поэтической реке. Вот отрывок: «Вставали волны так же до небес, // И ветер выл, и пена клокотала, // С героя шляпа легкая слетала, // И он бежал волне наперерез. // Но в этот раз к безумью был готов, // Не проклинал, не плакал. Повторений // Боялись все. Как некий скорбный гений, // Уже носился в небе граф Хвостов. // Похоже, дважды кто-то с фонаря // Заслонку снял, а в темном интервале // Бумаги жгли, на балах танцевали, // В Сибирь плелись и свергнули царя. // Вздымался вал, как схлынувший точь-в-точь // Сто лет назад, не зная отклонений. // Вот кто герой! Не Петр и не Евгений. // Но ветр. Но мрак. Но ветреная ночь». Это же литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», только в стихах.

В шестидесятые Кушнер ещё перечисляет места, укладывая их в размер: «Вижу Екатерингофки // Блики, отблески, подковки // Жирный отсвет нефтяной. // Вижу серого оттенка // Мойку, женщину и зонт, // Крюков, лезущий на стенку, // Пряжку, Карповку, Смоленку, // Стикс, Коцит и Ахеронт». Три последние реки появились после Блокады, во многом благодаря Ахматовой и Берггольц. Присутствие царства теней в городе ощущается отчётливо; в прозаической статье о петербургском тексте так изящно не перекинешь мостик от античной темы к страданиям XX века.

В 1970-е взгляд Кушнера сужается, спускается с высоты птичьего полёта на человеческий уровень. Он остаётся литературоведческим и подбирает смысловые рифмы из классиков: «На скользком кладбище, один // Средь плит расколотых, руин, // Порвавших мраморные жилы, // Гнилых осин, — // Стою у тютчевской могилы, // Не отойти. // Вблизи Обводного, среди // Фабричных стен, прижатых тесно, // Смотри, забытая почти // „Всепоглощающая бездна“». Эту форму, где элегия XIX века встречается с образностью позднего модерна, Бродский назвал «нормой».

1970-е — время, когда многие друзья и коллеги Кушнера уезжали. Он же принял иное решение: «Уехав, ты выбрал пространство, // Но время не хуже его. // Действительны оба лекарства: // Не вспомнить теперь ничего. // Наверное, мог бы остаться — // И был бы один результат. // Какие-то степи дымятся, // Какие-то тени летят. // Потом ты опомнишься: где ты? // Неважно. Допустим, Джанкой. // Вот видишь: две разные Леты, // А пить все равно из какой».

В 1990-е, путешествуя, он лишь подкрепляет свой выбор: «Твой английский слаб, мой французский плох. // За кого принимал шофер // Нас? Как если бы вырицкий чертополох // На домашний ступил ковер. // Или розовый сиверский иван-чай // Вброд лесной перешел ручей..». Уподобление местным сорнякам показывает и удивление от нового, и печать места, неотменимую за столько лет. Здесь же слышится дальнее эхо Ахматовой: из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты.

Ближе к нынешнему времени читателя всё чаще берут посмотреть новым взглядом на будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, напоминающую о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Одновременно возникает второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову: «По безлюдной Кирочной, вдоль сада // Нам навстречу, под руку, втроем // Шли и пели — молодость, отрада! — // И снежок блестел под фонарем, // В поздний час, скульптурная Эллада, // Петербургским черным декабрем // Им вдогон смотрели мы, как чуду // Неземному, высшему — вослед: // К Демиургу ближе, к Абсолюту, // Чем к сцепленью правил и примет. // Шли втроем и пели. На минуту // Показалось: горя в мире нет».

Пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире действительно меньше.