Петр Кончаловский: сад в цвету и гибкость стиля

В Корпусе Бенуа Русского музея открылась экспозиция «Сад в цвету», приуроченная к 150-летию Петра Кончаловского. Проект, украшенный сиренево-пионовой фотозоной, предлагает зрителям погрузиться в мир художника, чьё искусство отличается синтетичностью и внутренней собранностью.

Пётр Кончаловский (1876–1956) — мастер, чьи работы не всегда легко воспринимаются современной публикой. Его живопись лишена лёгкости и непринуждённости; это результат упорного, последовательного труда, ощутимого в каждом мазке.

Оформление выставки создали Юрий Аввакумов и Алёна Кирцова. Плавные линии залов, окрашенных в оливковый и цвет розовой глины, смягчают визуальную насыщенность полотен и создают ощущение движения «по реке с не облагороженными берегами».

Кураторы отказались от хронологической развески. В первом зале зритель видит портрет Всеволода Мейерхольда 1938 года, написанный после отстранения режиссёра от театра. Картина сочетает отсылки к старым мастерам и влияниям модернизма.

Напротив расположен «Полотёр» (1946), для которого позировал художник Владимир Переяславец. Модель вспоминала, что Кончаловский искал в его облике античные черты и написал работу за три дня.

Среди других ключевых произведений — «Геркулес и Омфала» (1928), отсылающая к Тициану, и натюрморты, напоминающие «лавки» фламандца Франса Снейдерса. Однако Кончаловский изображал снедь, добытую самостоятельно на охоте и рыбалке.

С 1932 года художник с семьёй жил в усадьбе Буграх, где вёл автономное хозяйство. Куратор Антон Успенский называет это хозяйство «экономическим и нравственным фундаментом архаичного института большой семьи Кончаловских».

Семейная идиллия была омрачена эпизодом коллаборационизма. Младший брат художника, Дмитрий Петрович, во время войны перешёл на сторону фашистов, преподавал в Риге, а затем жил в Париже под фамилией Степанов до 1952 года.

После войны Кончаловский, по выражению Успенского, стал «тренированным молчуном». Его супруга Ольга Васильевна, дочь Василия Сурикова, активно защищала мужа, подчёркивая их русские корни.

«Поживите пару лет при тоталитарном строе — и такая гибкость в стиле появляется, которую вы даже предположить в себе не можете. Так что Ольга Васильевна и Пётр Петрович были тёртые калачи», — комментирует куратор.

Стиль Кончаловского эволюционировал от влияния «Бубнового валета» к синтезу традиций. Он использовал открытые цвета, заимствованные из лубка, но избегал жанровой повествовательности, характерной для русского искусства.

В одном из залов представлена семейная хроника — фотографии, восстановленные нейросетями. Снимки Мейерхольда, Прокофьева и Кончаловского 1939 года соседствуют с видами усадьбы, окружённые изображениями сирени.

Сирень у Кончаловского — не воздушная, а кованая, результат серьёзной работы. Через эти пышные кусты проглядывает сложный XX век, а сам художник предстаёт как мастер, сочетающий эмоциональную горячность с рассудочным контролем.