Атаянц: Петербург — город умышленный

В здании бывшего Конюшенного музея в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры» архитектор и художник Максим Атаянц выступил с лекцией «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять». С разрешения спикера приводятся ключевые тезисы.

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города», — начал Атаянц. Он предложил разобраться, в чём парадоксальное архитектурно-градостроительное своеобразие Петербурга и как это понимание помогает определить, чему стоит противостоять, а чему — бесполезно.

Атаянц назвал себя представителем профессии, которая поневоле разрушает прошлое, чтобы возвести на его месте новое. Любой живой город, по его словам, пожирает сам себя, а идеальная сохранность возможна лишь после гибели. Примеры — Геркуланум и Помпеи: первый перестал существовать за 12 часов, второй — за трое суток, и теперь это мгновенный «снимок экрана», где можно разглядеть даже почти дымящийся очаг. Живой же город меняется постоянно, и вопрос лишь в том, что сохранять.

Среди важнейших особенностей Петербурга лектор выделил разительное несходство зимнего и летнего облика. Белые ночи, по его словам, предназначены туристам, а чёрные дни середины декабря или конца января, когда дети идут в школу и возвращаются в темноте, — для местных. Это тоже необходимо учитывать.

Для сравнения Атаянц взял Рим — эталонный город, остающийся градостроительным, культурным, художественным и политическим «событием» более 2000 лет. Там сохраняются тот же Тибр, Пантеон, стадион Домициана, ставший Пьяцца Навона, театры и улицы на фундаментах театра Помпея. Город полностью изменился, но античность прорастает сквозь него повсюду.

На карте Нолли 1748 года, одном из первых и главных планов Рима, видна огромная «пустая» территория — на деле это заброшенные руины античного города, ещё не обжитые заново. А на Марсовом поле и у реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI — начале XVII века прорубили систему прямых улиц. Так современный Рим получил свою форму сложным путём.

Спустя пять лет после карты Нолли появился Махаевский план Петербурга, запечатлевший город в начале второй половины XVIII века. Петербург возник парадоксально: с европейской точки зрения — на краю цивилизации, в суровом климате, на плоской болотистой почве, с огромной рекой и островами в дельте Невы. С точки зрения великой цивилизационной истории здесь, при всём уважении к Ниеншанцу, не было ничего. И всё же за 100 с небольшим лет город полностью определился — к началу 1840-х он уже «состоялся».

Атаянц предложил метафору организма: скелет — это система улиц и площадей, изгибы и переломы направлений — суставы, главные общественные здания и зоны — важные функционирующие части, а массовая жилая застройка — плоть. В Риме аморфно разложившуюся средневековую «кашу» привели в чувство, наложив новый каркас. В Петербурге же сначала на пустом месте тщательно, умно и быстро сформировали скелет, который затем долго обрастал плотью.

В Риме застройку приходилось «расталкивать», здесь же город сам собирает себя и оформляет из пустоты. Отсюда и иное понятие площади. Казанский собор с колоннадой, задуманный по инициативе Павла I как повторение в какой-то форме площади Собора Святого Петра, в антропоморфной логике Рима — руки, протянутые церковью к пастору: чтобы получить площадь, пространство нужно «раздвинуть». Воронихин же, ставя Казанский собор, колоннадой не расталкивает, а собирает и структурирует пустое аморфное пространство. Задача практически противоположная.

Единый замысел дал Петербургу быстро сформированный стиль, архитектурный язык, градостроительный каркас и своеобразный масштаб. Все знают, что выше Зимнего дворца строить было нельзя, но и нестабильность болотистых грунтов была такова, что после 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое дороже. Получилась удивительная картина: плоскость воды, в двух метрах от неё при отсутствии наводнений — абсолютно плоский город с мостовыми, а в 21–22 метрах — почти плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны и купола церквей да шпили.

Венеция схожа с Петербургом: лагуна, сотни искусственных островков, сотни тысяч свай — и та же картина горизонтальных плоскостей. Есть плоскость воды лагуны и плоскость кровель, из которой вверх торчат лишь главные общественные объекты — колокольни и соборы. Сходство и в том, что Венеция градостроительно и художественно сформировалась за очень короткий период: если не считать византийский Собор Святого Марка, то это XV, XVI и XVII века — те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие — в ценности пространства. В Венеции земля абсолютный дефицит, и чтобы создать пьяццу Сан-Марко, одну из главных европейских площадей, требовалась огромная воля, чтобы раздвинуть пространство: пустое место здесь ценно. В Петербурге это трудно представить, поскольку пустое место, как правило, ценностью не являлось. Даже наиболее структурированная и ясно очерченная Дворцовая площадь устроена так, что холодный ветер всё время задувает в неё со стороны.

Один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но имперской столице нужен масштаб — и он весь уходит в горизонталь. Абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык».

Петербуржцы ходят быстро: улицы прямые, холодно, нужно попасть из точки А в точку Б, а вокруг пустые фасады, где никто не ждёт. Сейчас открылось много маленьких кафе, а прежде приходилось перемещаться по горизонтали с большой скоростью. Город задавал даже темп движения жителей.

Джакомо Казанова писал о городе: «Петербург поразил меня своим странным видом. Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро».

Атаянц назвал это ощущение свойственным Петербургу характером декорации. Он предложил термин «обитаемая декорация»: дома реально служат своему назначению, но представляют собой обитаемые макеты домов один к одному. Каменные здания были чрезвычайно редки, и любое заметное сооружение из натурального камня получало имя собственное — Мраморный дворец, Малый Мраморный дворец. Основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки.

В сочетании с климатом это порождает интересные эффекты. Как кожа у пресмыкающегося, каждые примерно 30–50 лет петербургские здания меняют «шкуру»; процесс непрерывен. Атаянц вспомнил, как лет 25 подряд по фасадам Академии Художеств по часовой стрелке ездили леса: постоянно что-нибудь чинили. Эта линька и смена кожи происходят не без потерь: качество и квалификация часто утрачиваются, цвет «ползёт» и упрощается.

У штукатурки нет собственного ценного цвета. Если Париж из золотистого известняка меняет оттенок от золотистого до сиренево-серого при копоти, а Рим — серебристо-серый травертин, чернеющий от копоти и чистящийся иногда раз в 50 лет, то Петербург даёт «пятьдесят оттенков серого» зимой и осенью. Отсюда характерная для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая делается жёлтой, жемчужно-серой, голубой или даже терракотовой — чтобы возникла услада глазу среди серо-белого зимнего тона.

Возникает вопрос: что делать, если всё это ценно и жалко потерять? У городов разный запас прочности до утраты индивидуального характера. Москва, по словам Атаянца, — палимпсест: шесть-семь слоёв кальки с разными генеральными планами случайно наложены друг на друга, часть оторвана, часть наложена заново — получается коллаж. Там есть допетровский город, фрагментами видимый до сих пор, Москва XVIII–XIX веков, конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская, а затем лужковская и собянинская — шесть или семь городов, вставленных друг в друга, как несобранный кубик Рубика. Потеря любого здания там болезненна, но облик уже многослоен.

В Петербурге классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов. Это было вышивание по канве, уже сложившейся к тому моменту. Это не значит, что строить нельзя — так город не живёт, — но есть серьёзные проблемы, которые нужно решать, чтобы город не испортить.

Прежде всего следует признать город ценностью. Значит, любое новое здание надо оценивать: прибавляет оно ценность или отнимает. Атаянц предложил ненаучный, «глуповатый» критерий: представить туриста, который гуляет и фотографирует город на телефон или фотоаппарат. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру, чтобы они не попали в кадр. Это хороший показатель того, что мешает, причём необязательно здание — это может быть и неуместное благоустройство.

При этом нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме — идти и делать белые колонны на жёлтом фоне. Дело не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы новые вещи вписывались и не рушили контекст и его целостность.

Перед сносом любого здания — вне зависимости от его ценности — нужно, во-первых, подготовить проект того, что появится на этом месте. Во-вторых, доказать, что будущее строение лучше не для девелопера или собственника, а для города, что оно улучшит город и его ценность. Если бы такой механизм был продуман, всем было бы немного проще.

Ткань города очень специфична: из-за однородной протяжённой хрупкости она чувствительна к любым нарушениям. Чтобы их избежать, Атаянц назвал несколько подходов: специальные нормы для исторических центров, регламент и гарантию того, что любой снос подкреплён уверенностью — появившееся на этом месте будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика.