Доцент Косачевская: жизнь после доноса и лагеря

Евдокия Марковна Косачевская, доцент кафедры истории СССР Ленинградского государственного университета имени Жданова, 1906 года рождения, стала фигуранткой партийного разбирательства. 9 февраля 1950 года Василеостровский райком ВКП(б), расположенный на 9-й линии, дом 10 (ныне здание Санкт-Петербургской таможни), рассматривал её дело. В тот день, когда Большой проспект уже вернул своё историческое название, было необычно тепло — около нуля.

Косачевская родилась на Украине, окончила Харьковский университет. К началу войны она уже преподавала в ЛГУ. В блокаду организовала госпиталь в здании истфака на Менделеевской линии и читала раненым лекции. В 1943 году защитила диссертацию, а в том же году вышла её книга «Песнь о Жданове» со строками: «С тобой не сломишь Ленинграда, с тобой он все переживет!»

На заседании райкома было объявлено, что 14 декабря 1949 года парторганизация истфака вынесла Косачевской строгий выговор «за потерю политической бдительности, выразившуюся в неразоблачении ректора Университета — врага народа Вознесенского А.А.». Однако 28 декабря вышестоящий партком изменил решение и исключил её из партии. В протоколах всё зафиксировали.

Это было время «Ленинградского дела», начавшегося в 1949 году. Под репрессии попали не только руководители города, но и председатель Госплана СССР Николай Вознесенский, его брат — бывший ректор ЛГУ и министр просвещения Александр, а также сотни других людей. Организатор кампании, министр МГБ Абакумов, был арестован через год и расстрелян.

В архивном документе, хранившемся более 75 лет, суть обвинений изложена языком эпохи: «Косачевская находилась в близких отношениях с бывшим ректором Университета Вознесенским А.А., которого считала своим мужем. ...Не замечала его антипартийную практику и засорение Университета политически ненадежными людьми». Также отмечалось, что она «знала, что Вознесенский противопоставлял Ленинградский университет Московскому университету, заявляя, что их Университет должен иметь свое лицо и самостоятельные программы».

Историки по-разному оценивают «Ленинградское дело». Лев Лурье, например, считает, что оно возникло из-за убеждённости партийного руководства в особой роли Ленинграда. В пользу этой версии говорит то, что ещё в блокаду улицам возвращали исторические названия: проспект 25-го Октября снова стал Невским.

Обвинения, выдвинутые против Косачевской, тянули на увольнение с «волчьим билетом». Историк Гессен описывает состояние Вознесенского до ареста как «убийственное». Косачевская утешала его: «Что ты унываешь? Ну, снимут тебя с работы, исключат из партии. Мы уедем в Сибирь. Будем преподавать в школе — я историю, ты литературу».

После ареста мужа от неё требовали не только раскаяния, но и изобличения. Сотрудничество со следствием или хотя бы молчание могли бы смягчить участь. Но Косачевская, как зафиксировано в документах, «заявила, что до последнего времени верит в то, что арест Вознесенского — роковая ошибка и что он не виноват».

На заседании бюро райкома она произнесла фразу, ставшую приговором: «лучше пускай пострадают пять человек невиновных, чем пропустить одного виноватого». Это сочли непартийным заявлением. Кроме того, ей вменяли поддержку взрослых сыновей Вознесенского после его ареста, что расценили как враждебность.

Преследование затронуло и семью Александра Вознесенского: его сестёр (одну расстреляли вместе с мужем), первую жену, а к 1951 году и двух сыновей отправили в лагеря. Саму Косачевскую также обвинили в том, что она, будучи членом бюро парторганизации, не проявила активности в разоблачении «врагов народа» Рейхардта, Розенфельда, Штейна и Гуковского.

В газете «Ленинградский университет» в то время вышла анонимная статья «Решительно бороться с космополитизмом и буржуазным объективизмом в экономической науке», где критиковались профессора Рейхардт и Штейн. После гонений из библиотеки истфака изъяли более 1000 названий книг.

Несмотря на всё это, Косачевская просила оставить её в партии. Её поведение сочли ересью. В итоге её исключили за потерю политической бдительности и непартийное поведение, что фактически означало готовность к аресту. В декабре 1950 года «тройка» при МГБ СССР осудила её по статье 58-1 (контрреволюционные действия) на восемь лет лагерей.

Статью 58-ю отменили в 1961 году с принятием нового Уголовного кодекса. К тому времени произошли и другие события: Гагарин сказал «Поехали!», а тело Сталина вынесли из Мавзолея.

После освобождения в 1953 году Косачевская быстро вернулась к жизни. Год проработала в Ашхабадском университете, затем снова стала доцентом на истфаке ЛГУ. Но в 1968 году её уволили. Этот год был полон противоречий: в Ленинграде появились первые советские кеды, снимали «Бриллиантовую руку», а в Праге советские и союзные войска подавили антикоммунистические выступления.

В ЛГУ в 1968 году разгорелось дело историка Юрия Марголиса, отказавшегося давать показания против коллеги по делу об антисоветской агитации. Его гвоздили на партсобрании. Косачевская проголосовала против исключения Марголиса из партии и увольнения. Обоих в итоге уволили. Между ними завязалась дружба, длившаяся до конца их дней.

После увольнения Косачевская продолжала научную работу. Она ушла из жизни в 1994 году, когда могла открыто гордиться своими принципами. Как писал Гоголь: «Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых... но и во-вторых тоже нет пользы».

В газете «Удар по врагу» за ноябрь 1941 года Косачевская опубликовала статью «Наши великие предки. Александр Суворов», завершив её пророческими словами: «С особенной силой звучат теперь бессмертные суворовские слова: „Да, мы — русские, мы все одолеем“».

Судьба Косачевской перекликается с современностью. Внук расстрелянного Александра Вознесенского, бизнесмен Александр Вознесенский, создал в Петербурге общественное пространство «Севкабель Порт». Его отец, репрессированный сын расстрелянного, заведовал кафедрой финансов в Ленинградском финансово-экономическом институте. Автор нашёл книгу Косачевской с автографом (научный редактор — Юрий Марголис) и собирается передать её внуку Вознесенского.

Евдокия Косачевская пережила и сотрудников НКВД, и коллег, голосовавших по требованию. Прошлое не смогло её сломать.