«Непокой»: мультфильм-абсурд с музыкой Курехина

Премьера «Непокоя» назначена на 30 июля. Для Леонида Шмелькова это первый полнометражный фильм. Годом ранее лента уже была представлена на ММКФ и фестивале «Суздальфест», где получила признание.

Сюжет начинается с типичной хоррор-завязки: двое друзей, Яша и Бернар, останавливаются в придорожном отеле «Роза». Хозяйка Наташа — коротко стриженная блондинка — явно рада постояльцам. Но отель населён странными существами: старик превращается в светящуюся пирамидку, человек в шапке и куртке телепортируется, антропоморфный тигр курит у окна, девушку тошнит бильярдными шарами, в кустах возникают розовые зайцы. Постояльцы общаются по громкой связи с неким Валерой, играют в «слона» и танцуют в непонятных шарадах.

Всё это происходит под гипнотическую музыку Сергея Курехина в исполнении Алексея Айги.

Яша пытается уехать, но дороги обрываются в пустоту или упираются в огромный женский зад в леопардовых трусах. Меланхоличное созерцание абсурда — главная черта героев.

Режиссёр признаётся, что вдохновлялся рассказом Кортасара «Захваченный дом», где герои так же равнодушны к тревожным переменам. Визуально и по настроению «Непокой» отсылает к фильмам Линча («Малхолланд-Драйв», «Шоссе в никуда»), Лантимоса («Лобстер») и даже к «Матрице» в сцене объяснения правил отеля. Из российских параллелей — «Улитка на склоне» Стругацких (первоначальное название «Беспокойство»), проза Сорокина, «Город Зеро» Филатова, а также фильмы Сергея Лобана и анимация Ивана Максимова с проектом «ШКЯ» Евы Морозовой.

Несмотря на обилие аллюзий, режиссёр не перегружает картину: отсылки ненавязчивы, и главное здесь — атмосфера лиминальных пространств, отчуждения и потери ориентации, знакомых каждому. Этот эффект усиливается ощущением противоречивой эпохи — подобно тому, как Кортасар передавал тревогу от перонизма, Лантимос — от греческого кризиса, а Стругацкие и Сорокин — от распада советской реальности.

«Непокой» не является политической притчей или однозначным иносказанием. Это личное переживание любви, разлуки и отчуждения, внутренний театр, где персонажи — марионетки чьего-то разума, и философский этюд об отношениях автора и героя. Фокус истории иногда размывается, но это адекватное выражение фрагментированной реальности, в которой Яша, как Одиссей в Закулисье, не может дать имена всему, что видит.